Строчил пулеметчик...

В ноябре 1943 года восемнадцатилетнего (но уже год как женатого!)  Василия  Каплина  призвали в действующую  армию. В одной  команде  с ним были  многие товарищи-друзья  по деревенским играм, по  школе,  по работе в промартели.  В   рассказах о той поре своей   жизни отец всегда вспоминал Лёшку Кулешова – то ли кананикольца, то ли бердяшца, – с которым делил все горести   и радости солдатского, фронтового быта.  На  подводах  новобранцы  были  доставлены в Саракташ,  на железнодорожную  станцию. Оттуда будущих  воинов  переправили в Тоцкие  лагеря,  что находились  и до  сих пор находятся под  городом  Бузулуком.  Курс молодого бойца длился три месяца – призывников учили премудростям   солдатского мастерства.  Отец впоследствии  говорил,  что пребывание  в Тоцких  лагерях  было  для  него самым  трудным  периодом  из всей истории  служения  в армии,  на  передовой,  в окопах,  под пулями  и снарядами. Угнетала жестокая муштра – с раннего утра до поздней   ночи новобранцы находились если не в учебных классах, то в поле – ходили в штыковые атаки, учились отбивать наступления врага, скрываться от артиллерийских и авиационных ударов… и копали, копали окопы, блиндажи, строили укреплённые огневые точки…. Но солдат изматывало более    всего постоянное недоедание – кормили будущих бойцов крайне плохо… в казармах было холодно, топить печи было нечем – ни угля, ни дров… Призывники отправки на фронт ждали как манны небесной – там хоть кормили!   Из рассказов отца о Тоцком периоде солдатской службы запомнились мне такие, например, эпизоды… Рядом с казармой, в которой ночевали солдаты роты запасного полка, находился пункт питания с небольшим   пристроем, в котором хранился   и   хлеб солдатский. Специально назначенные люди   из хлебных «кирпичей» нарезали здесь солдатские пайки… Потому   помещение и носило незамысловатое, но очень привлекательное для голодного люда название – ХЛЕБОРЕЗКА! Так вот  папа наш с  другом  Лёшкой  как-то ночью  сумели  вскрыть решётку  окна примитивной столовой, забрались внутрь  помещения и стырили  несколько буханок  свежего  хлеба.  В  казарме добытчиков еды  ждали  голодные товарищи…Утром  наступившего дня  взлом  хлеборезки и хищение  продукта стали  неприятнейшим  событием  в жизни  запасников. Поиски злоумышленников шли долго, вплоть до вечера, но результата не дали – вещественные доказательства свершившегося преступления были не то, что съедены –  даже   вылизаны    шершавыми солдатскими языками… Среди запасников были и солидные мужики из   недалёких от Тоцка украинских деревень Саратовской области. Родственники этих  дядек иногда  навещали своих служивых.  Приезжали на свидания, понятно, не с пустыми руками, а с сумками, набитыми продуктами.  У голодных сверстников отца было делом чести выпросить у «куркулей» сала, хлеба или картошки… Или выменять продукты на что-либо. В крайнем случае – если не   были успешными варианты   и первый, и второй – просто-напросто спереть у зазевавшегося сослуживца-скупердяя  доставленный  ему  мешок  с харчами. Одна   такая ловкая экспроприация   обогатила будущих героев сражающейся    Красной фронта куском   свиного сала, миской сырой картошки и пригоршней сушеной моркови… На чудесный ужин – жареную на сале картошку – Василий и Алексей   в необитаемую землянку   позвали командира своей запасной пулемётной роты, недавнего фронтовика-капитана, по ранению неспособного к фронту, но пригодного к службе в тылу армии… Капитан был не менее своих подчинённых голоден и не стал интересоваться происхождением вожделённого харча. Поел ему отложенное, вытер корочкой хлебной сковороду, отхлебнул из алюминиевой кружки несколько глотков морковного «чая» и спросил со всё понимающей улыбкой:

– Ну и чем вам я теперь обязан?

– С первой же маршевой ротой отправьте на фронт! – разом выдохнули Вася и Лёша.

– Будет вам фронт! – пообещал капитан.

    В январе 44-го года в теплушке одного из многочисленных железнодорожных составов, стремительно мчавшихся к кипящему на западе фронту с танками, артиллерийскими  орудиями, патронами. снарядами, с горючим  и продовольствием, обученным и отмобилизованным людским пополнением, у пышущей  жаром железной печурки  юный воин Вася Каплин в который раз перечитывал письмо из Мяткиси, от жены, пришедшее буквально в день убытия   его  на передовую: «Сообщаю, что у нас родилась дочь, – писала Шура. – Назвали Валей… Вылитая ты…»

   Стучали колёса вагонов, перед заснеженными полустанками, станциями, забитыми воинскими составами, звонко и тревожно вскрикивали гудками паровозы.  Солдаты отсыпались…но за Москвой, Смоленском им было уже не до сна – началась зона недавних боёв, с сожженными деревнями, разбитыми железнодорожными станциями, неубранной всюду, куда доставали глаза, подбитыми нашими и немецкими танками, орудиями, спалёнными грузовиками… Вася и Леша, подавленные безжалостными картинами войны, молчали, не в силах что-то сказать… Неотвязной была одна только мысль: что ждёт нас там, куда мы так страстно стремились!

    А ждал новобранцев Третий Белорусский фронт… Ждал легендарный его командующий генерал-полковник Иван Данилович Черняховский, впоследствии – генерал армии, погибший в феврале 1945 года под Кенигсбергом. Ждали, со страхом, понятно, (особенно папу нашего!) и уже изрядно побитые, потрёпанные, но совсем несломленные духом фашистские дивизии…

   В памяти моей, к сожалению, не осталось следов от рассказов отца относительно того, в какую дивизию, в какую армию входил мотострелковый полк, в котором начали боевой свой путь молодые пулемётчики Каплин и Кулешов. В 11-тую армию генерала Галицкого земляки были зачислены позднее… после переформирования истощенных боями в Беларуссии войск первого эшелона… Но это обстоятельство для нас, нынешних, не так уж и важно. Главное же содержалось в задачах, которые решал фронт, к которому имели честь принадлежать папа и лучший друг его Кулешов.  Генерал Черняховский и второй номер станкового пулемётного расчёта рядовой Каплин совместно с другими воинами Третьего Белорусского фронта, Второго Белорусского (командующий генерал армии Г.Ф. Захаров), Первым Белорусским (командующий генерал армии К.К. Рокоссовский) со всем своим старанием и со всей тщательностью принялись вычищать фашистов из Белоруссии. С посильной помощью, разумеется, солдат и офицеров Первого Прибалтийского фронта, которым в те дни руководил генерал армии И.Х. Баграмян. Как видите, отец наш не в одиночку, не с одним лишь другом Лёшкой, тоже вторым номером, но соседнего станкового пулемётного расчёта, взялся выполнять приказ Верховного Главнокомандующего маршала Сталина об изгнании из пределов Белоруссии коварного врага – том ему содействовало ещё немалое число воинов – 1 430 тысяч солдат, офицеров и генералов. Огневую поддержку папе с товарищами оказывали более 31 тысячи орудий и миномётов, 5200 танков и самоходных орудий, свыше 6 тысяч самолётов – истребителей и бомбовозов-пикировщиков… Бои начались 23 июня 1944 года… и продолжались они более двух месяцев. Гитлеровцев наши солдаты расклошматили в пух и прах. Приказ Родины с доблестью выполнили, прижали немцев уже к советско-польской границе… Всем понятно, что в то святое дело посильный вклад внёс и командир(!) отделения пулемётчиков ефрейтор Каплин – умелые бойцы ценились! На груди у новоиспечённого командира уже красовалась медаль «За отвагу»… Когда я впоследствии пытал папу относительно содержания подвига его, отмеченного столь высокой солдатской наградой, отец мялся: из боёв не вылезали мы, живой остался – ну и наградили! А вот историю награждения   орденом Красной Звезды – очень дорогой для него награды – папа наш не забыл и через многие десятки лет. И помнил это событие до мельчайших подробностей.

  Вот изложение одного из его воспоминаний.

 – Моё отделение из двух станковых пулеметов было придано стрелкой роте, после месяца наступательных боёв в роте той было не более потрёпанного   взвода… Задача, которую поставил перед нами командир полка, была простой – перекрыть дорогу, по которой фашисты могли бы просочиться в тыл дивизии. Наступление наше уже выдохлось, сил идти вперёд не было, части остановились на короткую передышку и пополнение. А у немцев свои планы и задачи – воспользоваться нашей слабостью, смести маломощные заслоны – и ударить во фланг наступающим на них соседям нашим… Мы-то деталей всех не знали, это потом выяснилось. Нас выдвинули на рубеж и приказали: пойдут фрицы, стоять насмерть. Солдат-фронтовиков подобными командирскими установками, понятно, не смутить, стоять насмерть, атаковать насмерть, не жалея жизни, главная работа пехотинца. Заняли назначенную высотку, закопались в землю –всю ночь пришлось возиться, надо было ведь отрыть окопы полного профиля, устроить для пулемётов запасные позиции, разместить в защищенных местах боезапас. И вздремнуть не успели – а тут и немцы из тумана утреннего, как привидения какие, полезли, без выстрелов, разговоров-криков… может внезапностью хотели взять, а может разведка их плохо сработала, не обнаружила нашу позицию. Отбили мы первую атаку, за ней – вторая… третья… Из миномётов по нам стали гвоздить, из шестиствольных реактивных, противно так, по-ишачьи, воют снаряды их, когда на тебя летят, потом опять лезут фашисты, мы их укладываем на землю – цепь за цепью… Но и самим досталось изрядно, от роты – одни лохмотья…раненых с десяток, ни перевязать их, ни укрыть. УЛёшки пулемёт разбит, расчёт – насмерть... в моём – двое раненых. Лешке кричу: дуй в тыл за патронами, оставшиеся ленты спалим – голыми руками возьмут нас фрицы… Последней лентой отбил последнюю, как оказалось, фашистскую атаку, да и вялыми они, немцы, какими-то стали, лощина, заваленная трупами, на нервы гадам этим сильно действовала... откатились и замолкли. Мы же раненых в порядок привели, перевязали, кто ещё живой, водой напоили… сидим – а нас трое всего осталось – курим. И тут майор, начальник штаба полка, вдруг заявляется в сопровождении ординарца, такого, как и я, пацана… Осмотрел позицию, убитых, раненых и приказывает:

 – Всем – в тыл, пулемёт оставьте, раненых, кто способен передвигаться – с собой, а тяжелые пусть лежат здесь, с ними нам от немцев не оторваться!

   Я просто взбеленился: никуда мы не пойдём, позицию держим, приказ командира полка выполняем, раненых не бросим… пока живы сами – с ребятами   будем! Майор – за пистолет: застрелю за невыполнение приказа! А меня под рукой автомат убитого пехотинца лежал, я оказался сноровистее офицера: дыркнул, он и завалился в окоп с ТТ в руке… А тут вскорости и Лёшка Кулешов с патронами вернулся, а с ним и командир стрелкового батальона, чья рота полегла на рубеже… с разведкой… За расстрел офицера меня тут же крутили… на следующий день – в дивизионный трибунал, а там разговор короткий –расстрелять! Сижу под стражей в какой-то сарающке, жду, когда командир дивизии завизирует постановление трибунала о моем расстреле. На душе, конечно муторно. Но паники – никакой. Под смертью каждый день ходишь, чего её бояться: не расстреляют свои – ухандакают фашисты! На фронте надолго

житие не планировали люди – на день, в лучшем случае. И надо же было такому случиться: в тот час в дивизию приехал командующий фронтом Черняховский. Увидел на столе командира дивизии постановление трибунала о моем расстреле, заинтересовался, стал читать… потом приказал привести меня, поговорить что да как ... Рассказал я генералу всё как было – и про бой наш с немцами, и про приказ майора бросить раненых и позицию… Черняховский одобрил мою решимость защищать позицию и раненых и приказал ещё раз всё проверить, а с расстрелом – не спешить. Через неделю я вернулся в свой пулемётный взвод с орденом Красной Звезды на гимнастёрке. То-то было радости у братвы, когда увидели меня целым и невредимым… да ещё с такой наградой…

   …После тяжёлых наступательных боёв войска Черняховского на короткое время приостановили своё движение по территории Литвы: надо было принять пополнение людьми, вооружением… надо было дать отдохнуть оставшимся в живых солдатам и офицерам. В сентябре на участке обороны, занимаемым дивизией отца, боёв практически не было – так, перестрелки, редкие огневые налёты с той и другой стороны – для выявления неучтенных ещё пулемётных и орудийных гнёзд противника. Всё живое прижимали к земле, загоняли в землю снайперы…  Разведчики каждую ночь ползали на противоположную сторону за «языками». Пулемётчики обязаны были вести с утра до рассвета беспокоящий огонь по позициям фрицев – действовать им на нервы. Как позднее отец   вспоминал, изматывала расчёты не сама стрельба, а работа по набиванию патронами пулеметных лент. Некоторые хитрецы начали приспосабливаться –половину обязательного к сожжению содержимого патронного ящика закапывали в стороне от пулемётного гнезда, в котором находись – и подрёмывали, вместо того, чтобы беспокоить ненавистного врага, разрушать его боевой дух. А утром, глядя в глаза командиру, бодро докладывали: приказание выполнено, установленный запас патронов расстрелян по противнику! Но командиры не дураки были – контролировали темп и интенсивность беспокоящего огня, который вели подчинённые, и ловили их на недобросовестности дел и отчётов. Вскоре папу и товарищей его стали заставлять сдавать   поутру отстрелянные гильзы…По прошествии и двух десятков лет отец так же искренне возмущался коварством своих начальников, как они там, в латвийских песках – понимаешь! – пересчитывали иногда гильзы эти! Но мы тоже не лыком шиты были, горделиво хвалился он: собирали гильзы от дневных стрельб, прятали в окопе – и сдавали как спалённые ночью! Да, нашего папаню загнать в угол – дело было абсолютно неперспективным! Из   воспоминаний отца о том двухмесячном стоянии в обороне в Литве надо привести и ещё одну историю, достаточно полно отражающую характер и нравственные ориентиры молодого бойца – уже младшего сержанта! – Каплина. И его друзей, понятно.

    В ближнем тылу у немцев, по сообщениям разведчиков, находился крестьянский хутор… На подворье – коровы, телята и свиньи. Почему немцы ещё не сожрали поголовье фермы литовца, – объяснений у разведчиков не было. Но сошлись на одном: хозяин хутора как-то связан с фашистами, либо сам служит им, либо кто-то из родни. А раз так, то гада этого надо как-то наказать, реквизировать, например, борова, тем более, что американская свиная тушенка служивому народу просто обрыдла. Организовались быстро, по всем правилам воинской науки – с отвлечением внимания противника от участка, где выдвигалась через линию фронта группа свиного захвата, с огневым прикрытием возвращающихся с добычей. Разделанного на куски борова приволокли в вещмешках, а в качестве довеска – связанного офицера-интенданта, заехавшего на своё горе к литовцу в гости… Пленный, кроме  сведений о запасах продовольствия в дивизии, к которой он был приписан, сослужил нашим фуражирам и ещё одну важную службу – стал прикрытием от  гнева начальства, который непременно бы обрушился на головы добытчиков за проведение несанкционированного поискового мероприятия… Оправданно или  нет, но славу ловкого похитителя борова отец приписывал себе: «… боров оказался пудов на десять, не ходил уже, только на заднице сидел, хозяин его одним печёным хлебом кормил (и эта деталь отцу известна была!), парабеллум офицерский, – трофей, что у меня был, обмотал портянкой – чтоб выстрел резким не был – до поры до времени не спугнул хозяина – ну и в ухо сунул борову, стрельнул  – хряк без звука повалился на пол, хлопцы тут же его за ноги поволокли за городьбу, разделывать, а мы с Лешкой – к  дому кинулись. Хозяин что-то неладное почуял. На крыльцо вышел, да не один, с немцем в кителе внакидку. Литовцу по башке пистолетом врезал, немцу – дуло парабеллума в рот… забрали мясо, пленного – и назад…» Там же в Литве Василия Каплина   настигла и весть о смерти дочери Вали, ребёнка, которого он так и не увидел.           Вот как всё происходило в изложении отца:

  - Ночь стоял я с ребятами в боевом охранении, холодно было, шинелью прикрылся… веду наблюдение… в глазах от напряжения рябь какая-то пошла, слёзы ручьём, никогда такого со мной не было… Отвернулся от своего сектора, стал тереть глаза кулаком, а слёзы всё сильней и вдруг плач детский такой, с надрывом, где-то совсем рядом обозначился… И тишина наступила, какой не бывает на фронте и не может быть – ни выстрела, ни звука. Поднял глаза к небу, а там звезда покатилась и сгорела, словно ракета сигнальная. Сердце прямо так и заныло, подумал только: дома что-то произошло, о том, что брат Иван погиб на фронте, я уже знал, но ведь где-то воевал ещё и старший – Трофим… о том, что может что-то случиться с маленькой дочкой моей – и в голове не было. А вот случилось. Через месяц получил письмо от Шуры с печальной вестью: умерла Валя, внезапный паралич дыхания свёл девочку в могилу! Подсчитал дни, когда умерла моя дочка – и поразился, беда случилась в день необычного для меня дежурства в охранении! И именно в тот час, когда стало мне вроде бы ни с того ни с сего плохо!

 …Война шла своей дорогой, своим чередом. Отбивая немецкую атаку, погиб Лешка Кулешов, завершил свой жизненный путь доблестно, как и сотни других боевых товарищей Василия Каплина. В ходе одного из бесчисленных немецких   артиллерийских налётов злобно кусанул ногу отца осколок снаряда. Перевязали   сержанта – и опять в строй ему, в частях наблюдался острый недостаток в живой силе, а в бывалых бойцах – и тем более. Рана зажила быстро. Но осколок   фашистский так и остался пребывать в теле родимого папани, ныл перед ненастьем, двигался туда-сюда. Отец пугал нас, сынов своих, и мать нашу рассуждениями типа: осколок запросто может пробраться из ноги до самого сердца моего… И тогда – хана вашему папке! 

     Здесь требуется некое уточнение неких позиций автора повествования… Я вот написал о том, что любезный друг папани Лёшка геройски погиб… так осталось в памяти моей от родительских воспоминаний. Но со временем, в сотый раз, наверное, перечитывая собственноручно здесь напечатанное, стал я как-то корёжиться…испытывая некие нравственные неудобства, задаваться вопросом: а кто же тогда приезжал в гости к нам в Зилаир в ноябре 1967 года?  По отцовской радости от встречи той и трепетному отцовскому обхождению   дорогого гостя с Алтая – явствовало натурально: то был не простой сослуживец  дней боевой папиной юности, а кто-то из разряда большего… важного и дорогого… Гость был шумным человеком, ещё  – молодым то по сегодняшним моим ощущениям, ему перевалило чуть за сорок, как и папане… гость не  просыхал, жадно пил водку, часто в одиночестве – отец был ограничен необходимостью исполнения обязанностей завхоза комхоза –  и всё требовал от мамы нашей борща! Она не отходила от завалившейся на один угол печки … варила и варила борщ несчастный этот!  Имя…. фамилию гостя-сослуживца  отца я давно забыл – а они были записаны, как и адрес проживания  его – но утеряны – и   из памяти моей… и из записной книжки! Но кличка, какую я дал папиному товарищу – «БОРЩ» – в памяти осталась, из сознания не выпала!  Может геройски погиб кто иной из дорогих сердцу отцову друзей-товарищей, а Лёшка выжил, сохранился? После отъезда гость пару раз, а может и больше – присылал в Зилаир письма… Василий Егорович отвечал на них, на какое-то ответа не сделал…по причине может вдруг открывшегося равнодушия своего или некой лености.  И связь фронтовых друзей прервалась, но где-то лежит сделанная мною фотография, на которой в обнимку сидят гость и папа… оба –хмельные…и счастливо улыбающиеся…

  … В январе 1945 года войска генерала армии Ивана Даниловича Черняховского вступили на территорию Восточной Пруссии – на землю собственно Германии. В боевых порядках 11-ой гвардейской армии генерала К.Н. Галицкого грамотно и умело действовал пулемётный расчёт сержанта Каплина. Нашим наступающим войскам пришлось преодолевать мощнейшие укрепления врага – все каменные здания городов, посёлков, крестьянских хозяйств пруссаков – «фольварков» были немцами со знанием фортификационного дела приспособлены к долгой обороне… непрерывные густые туманы мешали работе артиллерии, авиации нашей. У фашистов все цели были пристреляны заранее, а самолёты их взлетали   с бетонированных аэродромов и бетонированных автобанов. В непролазной грязи вязли грузовики – студобеккеры, а уж про отечественных ЗИС-5 – «захаров» и говорить нечего было! Пулемёт системы «максим» весил 66 килограммов без ленты с патронами и охлаждающей жидкости объёмом в 4 литра… Расчёт из трёх бойцов тащил свое оружие и снаряжение к нему на себе – по грязи, по снегу, по полю и по городским развалинам… Тяжёлым было то занятие!

    30 января 1945 года соединения Третьего Белорусского фронта начали операцию по захвату столицы Пруссии города Кёнигсберга. В ходекровопролитных боёв фронту удалось рассечь восточно-прусскую группировку фашистов на три доли. Пять фронтовых моторизированных дивизий, несколько крепостных частей гитлеровцев были закупорены в городе-крепости Кёнигсберге («королевская гора» в переводе с немецкого языка!). В их составе насчитывалось 137 тысяч солдат и офицеров, на вооружении которых было 5 тысяч орудий и миномётов, 538 танков и самоходных орудий, около 200 самолётов. Наши войска имели небольшое преимущество перед врагом: по пехоте был паритет, но советские солдаты в отличие от врагов измотались в предшествующих наступательных сражениях. Фашисты отсиживались в бункерах, а папе с товарищами надо было идти, ползти под смертельным огнём вперёд. В артиллерии наше преобладание выражалось в следующем: против 10 немецких орудий и миномётов стояло 13 русских. Но танками и самоходками мы фашистов давили – на нашей стороне линии фронта их было в пять раз больше, а самолётов у штурмующих крепость было аж в 12 раз больше… Не стоит и умалять и значение следующего фактора преобладания советских солдат над гадами-фашистами: среди гитлеровцев не найти было такого пулемётчика, как сержант Каплин… земля прусская таких бойцов не рожала! В этой правде я был уверен более всего в детском своем состоянии!

   18 февраля осколком снаряда был убит командующий фронтом Черняховский, представленный к званию Маршал Советского Союза, но так и не успевший надеть золотые погоны с большими звёздами… Непосредственно взятием   города-крепости руководил уже новый командующий – маршал А.М. Василевский… Штурм Кёнигсберга длился трое суток – с 6-го по 9-ое апреля… Наша сторона потеряла убитыми в штурме том 4 тысячи солдат и командиров.  Для немцев же сопротивление натиску Красной Армии обернулось более, чем 40 тысячами погибших фрицев и ганцев…и оттов тоже!

Отец вспоминал:

– В таких ожесточённых боях я ещё не участвовал… наша дивизия отбивала у немцев форты крепости... мощнейшие стены в окружении глубоких рвов с водой, подземными переходами, тоннелями, в которых могли даже грузовики передвигаться… сплошные минные поля…непрерывный плотный огонь из   стрелкового оружия, пушек, миномётов. Фаустники били из каждой щели… К стати, наши пехотинцы тоже ловко использовали фашистские гранатомёты, они были хороши при штурме каменных укреплений. Я со своим расчётом был придан штурмовой группе, поддерживал её огнем…стреляли так много, что вода постоянно выкипала в кожухе охлаждения. 

   Утром 9 апреля гарнизоны фортов крепости один за другим выбрасывали белые флаги с мольбой о милости. Разрозненные бои шли непосредственно в городской черте. И тут от разрыва немецкого снаряда рухнула часть стены дома. Пулемётный расчёт сержанта Каплина, занимавший в доме огневую позицию, был погребен под обломками здания. Случившуюся беду папы и товарищей его видели пехотинцы штурмовой группы, в состав которой и входили пулемётчики… В течение какого-то времени завалы ими были разобраны, а пострадавший расчёт пулемётный вызволен из кирпичного плена… Солдаты были живыми, но сильно побитыми останками стены, у отца оказался поврежденным позвоночник… Всех отправили в медсанбат, на перевязку, а потом в госпиталь – на излечение. Первые дни папа не мог даже двигаться, не давал поврежденный позвонок, но молодость быстро взяла своё: во второй половине апреля сержант Каплин сбежал из госпиталя, часть свою нашел в немецком городе Бреслау, сегодня я и не знаю нового послевоенного имени этого города. В Бреслау отец встретил и День Победы. Здесь же ему вручили орден солдатской Славы третьей степени – за отвагу и героизм, проявленные   при штурме осиного гнезда прусской военщины города-крепости Кенигсберга. Но повреждённый позвоночник до конца дней напоминал своему хозяину  о горькой и одновременно счастливой солдатской его судьбе, время от времени сгибал папаню нашего в форму вопросительного знака, заставлял днями отлёживаться на горячей печи, пользоваться разными спиртовыми составами для растирания больного места, снадобье он тайком  от матери  нашей старался пропустить внутрь, так сказать, ради торжества комплексного подхода к процессу восстановления поврежденного в годы фронтовой юности здоровья. Дефектный позвонок проявил коварную свою сущность в дни пребывания старшего сержанта Каплина в стенах Омского пехотного училища, куда папа наш в июне 1945 года был направлен за приобретением права носить офицерские погоны. Поврежденная спина не стерпела мирных нагрузок –уложила парня на месяц в постель, а потом и довела до отчисления не только из рядов курсантов, но и всей славной Советской Армии… Вечером 20 марта 1946 года Василий Каплин, отмахав 45 километров скорым и привычным к дороге пехотным шагом от Зилаира до утонувшей во мгле Мяткиси под неистовый собачий лай постучал в закрытую уже ставню тестева дома.

  -Я!…я! – нетерпеливо ответил поздний гость на робкий вопрос жены: – Кто там?

***

  Через восемь месяцев и двадцать дней с момента прибытия солдата в семью миру предстало и материальное последствие этого важнейшего в послевоенной   русской истории события – Шура Каплина благополучно родила мальчика. Красавца – глаз не оторвать, спокойного, вразумительного… да что тут турусы разводить: меня мать наша родила! Меня!

   …Умер Василий Егорович Каплин в конце октября 2000-го года. Тяжелейшая практически неизлечимая болезнь сумела сделать то, что не по силам было   сотворить врагам-фашистам – с безжалостной неотвратимостью свела старого солдата в могилу. Отец чувствовал приближение своей смерти, но не боялся её – не та того старуха с косой напала, чтоб стенал о пощаде! Боялся папа одного – не дожить до очередного Дня Победы, до 55-ой её годовщины. Но дожил! Суровая судьба сделала для него свой последний подарок.                                   

Владимир Каплин.

Фото из семейного архивав семьи Каплиных.