Поездка в город

Продолжение.

Папа поначалу отказывался от угощения, ссылаясь на острую необходимость продолжать движение в сторону дома – так было положено делать по деревенскому нашему этикету, наработанному за столетия пребывания на земле – правилами поведения в таких и подобным таким ситуациях и обстоятельствах. Сразу принять приглашение к угощению – себя по тем правилам и устоям не уважать и творить подобный культурно-нравственный разбой по отношению и к радушным хозяевам… Понятно, нестойкое сопротивление дорогого гостя было быстро и успешно преодолено настырной хозяйкой… папа с шофером – как бы не хотя, подчиняясь только суровым законам гостеприимства, уселись за стол… по команде Серафимы подняли под вечное: ну, будем! – гранёные рюмки с водкой…    

     Перекусив дарами стола, оценив ситуацию,  сложившуюся за столом… а творилась она весёлым гомоном папы, шофера… тётки Серафимы и пузатого старика – соседа, незамедлительно пристроившегося к пирующим… но не с расчётом выпить-закусить нашармачка, не с пустыми руками, а со стеклянной бутылью-четвертью кислушки в руках, потом примкнувшего к ним вернувшегося с колхозного сенокоса братана  двоюродного Митьки – высокого, худущего – как то и положено парням михиенковской породы, всё ещё донашивавшего принесённые  по осени со службы солдатские штаны и солдатскую гимнастёрку… так вот, признав с облегчением на душе, что я дожил, наконец-то, до минуты, когда  никому и никак на земле этой неинтересен и не нужен, со спокойной  совестью отправился к машине… поначалу сидел в кабине, вслушиваясь и всматриваясь в затихающую жизнь деревни, скрывающейся – и уже скрывшейся! – в густой темноте летней ночи… Потом залез в кузов, набросал сена в более-менее свободное место его, туда, где стояла бочка с карбидом, настелил спецовок и улёгся… с намерением переждать празднество родни и составившей ей компанию вполне благодушно к ней расположенных  чужаков… с надеждой ещё сегодня увидеть маму, братьев Ваську и Вальку и  начавшую только-только ходить сестрёнку Надьку…

    Быстро навалилась дремота, сквозь которую уже слабо пробивался пьяный гомон родни… но резкий папин голос, уныло выводивший любимую хозяином песню «Летят утки и два гуся!» слышался отчётливее иных – как всегда и как везде…

     Проснулся, вернее, очнулся, а ещё вернее – чуть-чуть прозрел я от каких-то громких   разговоров кого-то из стоявших рядом с кузовом…  Но все эти звуки воспринимались мною тяжело… так бывает, когда уши твои при купании в пруду или в речном омуте залиты водой… или заткнуты, скажем, ватой… хотя подобным терзаниям к тем годам я себя ещё не приневоливал… пользоваться затычками стал позднее, когда надо было быстро заснуть при галдящем окружении или работе какого звукоизвергающего инструмента, например, радио… выключить которое не в твоей власти.  Так вот, не только смысл слов чужого говора не доходил до меня, не в силах я был и даже глаз открыть, и голову поднять… В ушах шумело… из горла рвалась тошнота… не было никакого контроля за руками-ногами… Полутруп, не менее как – оценку такую даю с высоты нынешнего времени, далеко-далеко ушедшего от славных пятидесятых годов славного двадцатого века… Родитель, обеспокоенный моей невнятностью, влез в кузов… стал тормошить-поднимать непонятно от чего сомлевшего сынка…

  – Это он теперь водки напоролся! – озарился догадкой папа.

  – Какой там водки, – искал свою версию события шофер. – Где бы он водку ту несчастную взял… со стола не упереть было… а так в деревне и взрослому ночью и без денег водки не добыть… не то, что пацану-малолетке… Не-е, тут что-то другое…

      Шофер забрался ко мне, полумертвому, в кузов… и радостно завопил:

  – Всё ясно: угорел Вовка! Угорел от газа кабидного… он ведь на самой бочке спал! От карбида и так воняет, что будь здоров… а нынче под утро роса выпала… карбид под ней ещё сильнее газовать стал… Вот где и кроется загадка Вовкиной болезности… Ладно, не помер совсем… а так – отдышится…

     Последние слова шофер произносил уже на земле… бездвижную жертву химической реакции при участии изрядно перетрухнувшего родителя и старика-соседа он сволок вниз и уложил на траву возле забора… Всех этих страстей я не видел, не слышал и не чувствовал… а нарисованная здесь эпическая по силе страстей и величия их трагизма картина воспроизведена с папиных слов… ставших позднее моим достоянием и достоянием родни и всей Мяткиси. А через мяткисинцев – поголовной части мирового человечества….  Случилось то, понятно, после возвращения путешественников в родные пенаты…   

      По тем рассказам папы и смутным моим ощущениям, тётка Серафима с завываниями   растирала невинно пострадавшую голову гостя самогонкой, пыталась отпаивать тело и душу страдальца-отрока молоком… зачем-то – солёной водкой… Старик-сосед совал пацану в рот ложку с мёдом… Словом, спасали попавшего в беду человека со всем старанием и тщанием… едва не задавив, не задушив его в усердии свершения доброго дела… как это часто бывает у нас, у русских.

       К обеду путешественники, наконец-то добрались до Мяткиси…. У папы было крайне сумрачное настроение – то сильно сказывалось и похмелье, и переживания за чуть ли не загубленную жизнь сына, не способствовали возбуждению хорошего духа в мужике и накопившаяся усталость от неблизкого километрами путешествия…

       Но моё настроение было ещё поганее папиного – изматывали постоянная тошнота и такая же рвота… а сильное головокружение прямо-таки валило с ног… и без того некрепких ещё… От всего этого неблагополучия хотелось не только плакать во весь голос… но и выть в тот же голос!   

       Пару дней под присмотром мамы и любопытным приглядом братовьёв Васи и Вали –уже споровших привезённые отцом городские гостинцы – начавшую подпахивать колбасу… помятые помидоры и вялые телом огурцы… Я в том пиршества, понятно, не участвовал по причине крайнего нездоровья… О чём сильно, конечно, жалел, когда оправился телом, окреп духом и вследствие этих благоприятных факторов возбудился здоровым мужским аппетитом… Но что ушло то ушло и того, съеденного, роднёй, было не вернуть…какой бы великой силы потеря не представляла из себя!

       На определённое время – может даже на целый месяц, а может даже и более, я стал крайне популярной личностью в ребячьей среде… со своими рассказами о поездке в чужой край, о чудной нам, деревенским, городской жизни и о горожанах… ведь то была неизвестная сельской ребятне страница жизни народа нашего, жизни великого государства… тоже нашего!  Из числа босоногого деревенского люда я ведь первым посетил непонятный и загадочный мальцам мир… первым из числа ребятни увидел то, о чём писалось в школьных книжках и рисовалось на уроках словами учителя нашего Романа Васильевича.

       Надо признать, в просветительской работе своей я даже не пытался как-то окорачивать, стеснять оковами скромности и поведение своё в том, чужом нам мире, и не сдерживался в описании деталей состоявшегося путешествия. Рассказывал, расписывал увиденное и пережитое со всем тщанием... со всеми даже самого малого свойства подробностями… Более того, раз от раза лекции мои насыщались, наполнялись всё новыми и новыми эпизодами, вызывавшими живыми картинками у любопытного народа или до колик в животе смех… или дикой ужас у них же… То есть на документальную основу впечатлений от путешествия лектор самым бесстыдным образом и способом накладывал пласты собственных выдумок, собственных фантазий, а проще говоря –собственного вранья… Господи, что я только не плёл благодарной, зачарованной моими сказками жадной на всё необычное юной деревенской поросли, собиравшейся вокруг своего кумира где-нибудь на сеновале или в зарослях пахучей дурики в конце огородов, или на длинной скамейке перед полусадиком нашего дома! Например, как о чем то простом и вполне рядовом для таких отчаянных мужиков как Вовка Каплин событии, рассказывал как самолично и бесстрашно зашел в клетку ко львам, что бы скормить им палку колбасы (ребятня при этом эпизоде откровенно печалилась: кормить колбасой какого-то там кота, когда товарищи твои и не знают ещё и вкуса этого лакомства – не лучший из поступков рассказчика!)… как украденным у дрессировщика наганом перепугал всю городскую милицию… ладно папка за милиционеров заступился, попросил оставить живыми… и невредимыми… Особый интерес у товарищей вызвал и такой эпизод из разряда моих городских подвигов: деревенский гость оправился вечером после  цирка на прогулку по городским улицам… без отца, понятно… А там городские жулики   начали привязываться… с целью ограбить, конечно… Поживиться рублем, который  выдал папа на покупку мороженого или кваса из жёлтой бочки на колёсах… Ну и получили эти гады своё: гость славного города Оренбурга – в те годы, напомню, – Чкалова, грабителей раскидал  по всей улице… да так раскидал, что те со страху  сложились своими копейками и купили победителю бандитской стаи стакан мороженого  и ещё стакан сладкой воды с газом – её там из стеклянных банок на каждом углу продают…!

     И ещё много чего в те дни услышали от меня товарищи детства моего! Усталости от рассказов-воспоминаний я никак не испытывал, а наоборот, разгорался – распалялся всё более и более… пока не стал замечать на лицах слушателей  некие  признаки раздражения  от лекций и от лектора… например, некоторые из пацанов начинали вдруг зевать… другие пытались покинуть лекционный зал задолго до завершения культурно-просветительского мероприятия… уже не было слышно восторженного зёва поражённых содержанием очередной сцены из устной книги путешественника… народ осмеливался уже переговариваться во время просветительского процесса, даже делать лектору замечания по поводу определённых нестыковок вчерашних слов его и сегодняшних …

     Как личность, не лишённая способностей к глубокой умственной деятельности и наделённая вполне осязаемым талантом к анализу и синтезу добытых посредством того самого анализа информационных материалов, я сделал важный для себя и публики вывод: надоел ты, брат, всем здесь уже до самых чёртиков! Пора закругляться, а то раздражённый народ может и морду лектору начистить за издевательства, по ощущениям этого народа, над собой!

     На очередной нашей сходке в развалинах колхозного телятника темой моей просветительской беседы были уже насущные проблемы реализации советской космической программы: нашими учёными в Космос были заброшены две собачки – Белка и Стрелка… перед пытливым молодняком деревни Ново-Троицк – мяткисинцев на свои собрания мы не приглашали… как серую и потому ни на что в мыслительном плане  не способную массу потребителей чужих продуктов чужого интеллекта – так вот, перед  смоляками во весь свой громадный рост встала страшной важности  и неимоверной загадочности задача: а как собачки во время пребывания в космическом корабле будут оправляться? Как им то неотложное дело делать в суровых условиях невесомости, в которых, по словам учителя деревенского Романа Васильевича, всё не прикрученное и непривязанное натуральным образом летает или плавает? 

       Было высказано много слов, содержащих ещё больше предложений, сутью своей направленных на содействие отважным советским собачкам в обеспечении достойных условий для беспроблемной реализации их насущных природных потребностей…

      По недостатку письменных принадлежностей те умственные изыски наши запротоколированы не были… а значит – не стали достоянием советской науки и советской же практики…

       Что нередко присутствует в русской народной среде: говорим много и толково вроде бы, а вот толку от разговоров тех чаще всего – никакого!