Поездка в город

Продолжение.

То, чем встретил меня полумрак помещения, останется, думаю, в памяти до конца дней моих – такой силы был эмоционально-психологический удар по сознанию от увиденного и услышанного: по кругу на небольшом возвышении вдоль стены сидели на корточках… стояли со спущенными трусами и приподнятыми подолами платьев-юбок взрослые женщины… девушки… девочки, с безобразной наглостью выставляя на показ всё, что там у них было, но на улице прикрытое одеждой…  Стоял непрерывный гомон, плеск как бы воды или чего-то там иного жидкого…  В нос ударил со всего размаха резкий запах мочи (в нашей деревни использовалось в подобных ситуациях другое слово… здесь как-то неловко его воспроизводить…  ведь мы все теперь интеллигенты…  к народному словотворчеству относимся, как и положено представителям этой категории человеческого сообщества, с определённой настороженностью… считая правильным лучше филологическим запасом своего народа недопользоваться…чем перепользоваться!) Так вот, все сидящие-стоящие несколько коротких секунд пялились на меня… потом, разом истошно заорав, вскочили, – те, кто сидел… стали натягивать на свои зады-переды приспущенное бельё и платья-юбки…

  – Пошёл отсюда, гадёныш! – вопила ближняя ко мне тётка. – Ты зачем сюда пришел… чего захотел увидеть!

  – Врежь этому поганцу по башке! – советовала кипевшей от ярости бабе кто-то из стоявших далее её! – Или я сама утоплю его в дерьме (опять сказано было другое слово, более точно выражавшее материальную среду, в которой мне обещали завершить только что начавшуюся жизнь… но как слово это вставить в текст – заплюют ведь читатели, затычут бедного писателя его, писателя необразованностью и бескультурьем тоже его!).

     Чья-то рука вцепилась в ворот рубашонки и пинком пониже спины выпроводила меня за дверь, на улицу…

     Я был просто потрясён случившимся, такой нравственной катастрофы в своей жизни не испытывал ни до того прискорбного события ... ни после! Это было что-то невыразимое и невыносимое…

     А тут ещё папа привязываться стал:

  – За чем попёрся в женскую уборную… вот с той стороны дверь в мужскую… Ошибся, говоришь? Думал, что магазин? А глаза на что? Видишь вон буква «Ж» над дверью выставлена… знак того, что мужикам туда нельзя заявляться… Для нас букву «М» навешивают… Да тебе просто сильно повезло… бабы эти там могли бы запросто обоссать (извиняюсь: но это не мои слова, а родителя, править речь которого у меня нет никакого права – ни юридического, ни морального!) … с ног до головы… И что нам пришлось бы тогда с тобой делать? Вон в том корыте замачивать…

     И ещё что-то там толковал посмеивавшийся папа про мой опрометчивый шаг… К нему тут же пристебнулся и дядя Коля – тоже какую-то гадость стал выдумывать в качестве   неких возможных последствий моего неразумного поступка…

     Длинный звонок, известивший о начале второго представления в цирке, спас меня от дальнейших издевательств развеселившихся отца и дяди Коли… Потом уже дома, при каких-нибудь гостях родитель иногда, желая повеселить публику, пытал меня: а расскажи- ка, сынок, как ты в городе бабью уборную с магазином перепутал! Все было смешно при тех воспоминаниях, но только не мне! Но вспоминал, куда ж деваться, раз родитель велит!

  …Пока зрители отдыхали от ранее состоявшихся зрелищ, работники цирка обнесли арену высокой железной изгородью… С двух сторон образовавшейся клетки стояли некие личности в брезентовых костюмах, с железными касками на головах и брезентовыми шлангами в руках – по одному мужику с каждой стороны.

  – Пожарные! – опять взялся за просвещение сынка папа. – Сейчас львов показывать будут!

    И действительно: грянул оркестр… а из открывшейся в стене двери железным коридором на арену стали выбегать львы… поджарые, с лохматыми гривами… четыре огромных кота в моём тогдашнем представлении.  Посредине арены с длинным кнутом в руках ходил здоровенный мужских в сапогах с высокими голенищами... без рубахи, но в тесных чёрных штанах, украшенных спереди и сзади… по бокам желтого цвета вышивками… Грудь, плечи мужика были разрисованы тоже какими-то знаками, фигурами непонятного мне содержания…

     Зоркий на глаз родитель рассмотрел на поясе мужика ещё и револьвер, о чём тут же и сообщил мне:

  – Труса празднует дрессировщик-то… вишь, наганом запасся!

     И добавил, с неким злорадством в голосе:

  – Лев быка одним ударом зашибёт... а уж человека – и подавно! За наган свой не успеет схватиться! И пожарные не помогут!

      От таких слов родителя мне стало как-то не по себе… зябко, что ли…

     Дрессировщик что-то кричал, оглушительно хлопал кнутом… Звери ходили, с неохотой по всему, но ходили – по бревну… прыгали с тумбы на тумбу… совсем без желания прыгали через подвешенный на тросу большой круг в огне… Раздвинув руками пасть самого большого льва, дрессировщик засунул туда собственную голову и какое-то время рассматривал из заметно неудобного положения своего замерший в страхе зал…

       Папа не удержался и тут:

  – Сейчас вот хрумкнет лев зубами – и нет человека! – вполголоса бормотал родитель, не отводя глаз от разыгрывавшейся опасной и жестокой по факту сцены…

       Но трагического не случилось… Дрессировщик благополучно справился с заданием, вынул голову свою из зубастой пасти льва целой и невредимой… Зал облегчённо вздохнул. И тут же сначала перед нами, а потом всё более и более широко… вполовину зрительного зала... во весь зал начал хохотать как одержимый каким-то нервным припадком… Я не понимал: почему и чему смеётся народ… Пока папа не разъяснил, показывая перед собой вытянутой вперёд рукой:

  – Вот… лев-то что отчубучивает! Ну, даёт… ну даёт!

      Как оказалось, старый  и терпеливый лев, после жуткой для зрителей сцены с головой дрессировщика, несколько расслабившись, решил справить малую нужду… Приподнял тощий свой  хвост и испустил длинную тугую струю за пределы арены, в сторону  зрителей… Львиная моча ударилась о расфуфыренную даму, что сидела в первом ряду… Ошарашенная женщина начала отбиваться от звериного внимания ярким, в больших  цветах, зонтиком… Но успеха в деле защиты от гнусного нападения не имела… была мгновенно обильно полита вонючей жидкостью – отходом жизнедеятельности звериного организма… Под хохот, более того, настоящий рёв, жадного на утехи народа, баба вскочила и кинулась на выход… Лев же опустил хвост и оглянулся, всем понятно было зачем – а что бы удостовериться в собственной меткости!

 …Поле окончания цирковых представлений мы вялым, неспешным шагом отправились в сторону дома дяди Коли… Взрослые вели какие-то свои разговоры… папа – это я сразу заметил! – уделял самое что ни есть пристальное внимание каждой встречной и попутной в том числе девке или молодой бабе – хотя они все на мой взгляд были старухами из старух! Родитель косился глазом на этих баб… да так, что, казалось, шею свернет от предельного напряга и крутизны поворота… Дядя Коля вел себя куда спокойнее – ни на кого не оглядывался… ни в кого не вперивал своих больших – на выкате – глаз… Притерпелся, видно, мужик к изобилию городского женского населения…  Да, ладно.  Пройдет не так уж много лет я и сам по примеру родителю буду невольно следовать глазом за каждой приличной женской фигурой… Природа наша каплинская. думаю, такая любопытная… любим мы, лихой каплинский народ красивых женщин… ох как любим!  Но за что, за какие такие их достоинства? Скажу и об этом… но попозже…

       Так вот, в неторопливой своей прогулке по городским улицам наткнулись мы на невысокое, но длинное строение с выцветшей вывеской содержащей, на себе какое-то непонятное слово «ир»…

– Да тир это... видишь, маленькими буквами сверху написано: стрелковый… а ниже должно было висеть «тир…» Буква «т» облупилась… вот и видим на вывеске   натуральную несуразицу… а поправить недостаток этот никто никак, видно, не соберётся! – разъяснял мне папа, – И почему-то добавил совсем уж запредельное: – Э-эх… порядка в стране нет и никогда-видно, порядка этого у нас не будет!